viktirija

Вот - Пятигорский умер. Последний живой философ (пусть простят меня оставшиеся прекрасные люди, которых нужно будет назвать как-то иначе. Может, просто "последние философы"). Которого можно было видеть и слушать (что само по себе невероятно). И значит, мы не услышим чего-то. Я думала о его новом приезде в Пермь как о радости: вот, думала, приедет - поговорит с нами и будет о чем думать. Всегда восторг был от мысли о нем. Теперь приходится думать назад, а не вперед. Горькое чувство. Еще вспоминаю, как он говорил о страхе смерти (в Граце была с ним встреча), что человеку с этим страхом нужно не бороться, а просто жить. А Мишка Бордюговский (коллега мой тамошний, здоровый молодой самец) спросил у уже весьма старого Пятигорского: И вы с этим живете? Он сказал: Конечно! Ежедневно! Это постоянное чувство любого нормального человека! И мне стало тяжко (потому что во мне не было ежедневного страха смерти - мне же не было тогда 70 лет, как ему), и я спросила: А любовь? И он сказал очень крепко (знаешь, как он умеет): Любовь - тоже постоянное чувство И ее можно испытывать просто саму по себе. Так, наверное, в нем и было: его Людмила жила с ним в любви, но страх смерти, думаю, не оставлял его, как всякого нормального человека. Но одна мысль греет меня: они там встретяться с другом Мерабом... Вот, наверное, будем им счастье. И безумно интересно узнать, как там живется философам - может, у них отдельные облака. Я Мамардашвили люблю как любят близкого человека, а узнала о нем сто лет назад, случайно найдя на развале растрепанную книжку с его интервью. А Пятигорского полюбила, увидев, послушав и (надо же ведь!) поговорив. Кому сказать спасибо за то,, что это случилось со мной в жизни? Небесам? На которых, похоже, становится все интереснее: дух Пятигорского сделал их еще светлее. 

...
Мать говорит Христу:
- Ты мой сын или мой
Бог? Ты прибит к кресту.
Как я пойду домой?

Как ступлю на порог,
не поняв, не решив:
ты мой сын или Бог?
То есть, мертв или жив?

Он говорит в ответ:
- Мертвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или Бог, я твой.

Январь 2004

Идет пара. Мужчина держит на поводке овчарку.  За ними идет еще один мужчина. Овчарка вдруг напряглась, натянула поводок. И тогда идущий следом за парой мужчина почему-то крикнул чужому псу:
- Джек! Джек! Ко мне!
И пока я пытаюсь понять что к чему, из-за сугроба выбегает крохотная рыжая собачка и бежит к своему хозяину.
Вот вам и Джек!

Январь 2003

Гриша вернулся с вечера памяти Банникова изрядно выпившим. Сидим на кухне. Пьем помаленьку чай и водку. И вдруг он говорит:
- Давай с тобой договоримся…
- Мы же уже договорились (отвечаю я думая, что он продолжает  разговор о том, что он меня не позвал на этот вечер, потому что не считал, что мне это надо, а так, дескать, когда он точно знает, что надо, он всегда позовет, а если я узнаю без него о чем-нибудь и решу пойти, то тоже – можно пойти, а если он думает, что это важное и нужное, он позовет… И так долго об этом говорил и все прибавлял: «Договорились?» Поэтому я решила, что он опять о том же)
- Нет, - говорит он, - я не об этом.
- А о чем?
- Ладно… Об этом, наверное, не нужно говорить… Или нужно… Я про то, что сегодня было…
И в этот миг я точно понимаю, о чем он хочет сказать, и я отвечаю:
- Я поняла. Договорились. Но только обоюдно договорились – про меня тоже… Хотя… Кто я такая?..
- Кто знает, - говорит он. – Всякое бывает.
Интересно все же, почему мы не проговариваем мысли? Почему не можем сказать «Пожалуйста, если меня не станет, не надо устраивать этих дурацких вечеров памяти. Договорились?»
А потом мы сидим и перебираем разные вечера памяти, в которых довелось принимать участие.

4 июля 2000. Пермь

На следующий день после приезда в Пермь из Австрии иду за хлебом. 9 часов утра. На самодельной скамейке (доска прибита между двумя деревьями) сидит человек пять мужиков. Вроде, трезвые. Проходит мимо них девушка. Один говорит ей:
-         Барышня! А, барышня! Мы вот поезда на Берлин ждем, дак, правильно, нет? Здесь он будет-то?
Девушка не реагирует, идет дальше. Зато я реагирую, и мужики это замечают, хотя я обхожу их с тыла, довольно далеко. Когда возвращаюсь с хлебом, тот же мужик кричит мне, обернувшись:
-         Барышня! А, барышня! Мы вот тут поезда на Берлин ждем, дак, правильно, нет, сидим-то?
-         Правильно! – отвечаю я, и мужики, как по команде, перебрасывают ноги через доску и сидят теперь уже лицом ко мне. – Только он пойдет в другую сторону.
Мужики открывают рот, обалдев от моей находчивости, но не сразу соображают, чем крыть. И я иду уже довольно далеко, когда они, спохватившись, начинают наперебой кричать:
-         Барышня! Барышня! Погодите!!!
Но я не гожу, а быстро шагаю к подъезду. Мне весело, и на душе хорошо.

5 июля 2000. Пермь

Рано утром, еще нет и восьми часов, выхожу из своего подъезда. На крыльце на лавочке сидят две девушки. Странно одеты для такого раннего часа: слишком нарядно. В голове мелькает – «Может, проститутки, после работы?» Нет, девочки порядочные, чистенькие. Но слегка «пэтэушного» вида. Пока закрываю за собой железную дверь подъезда, пока спускаюсь по ступенькам крыльца, слышу реплики из их разговора:
-         Нет, я на этом фильме очень плакала!
-Ну, не зна-аю! Чего там плакать! Там же все иронично!
-         Да ты что? Какая ирония?! Там все трагично. Я так плакала!
Вот какие девушки-пэтэушницы встречаются у нас по утрам!

13 июля 2000. Пермь

Иду на занятия по улице Плеханова. Полгорода перерыто. Машины и люди ходят зигзагами. Некоторые водители, правда, рискуют, и прут прямо напролом – через заграждения, по буеракам, не жалея машин. Размышляю обо всем этом, как всегда, в философско-психологическом ключе: дескать, неистребим дух русского борения с обстоятельствами, интересно размежевание людей по принципу «реакция на препятствие» и т.п.
-         Девушка! Простите, пожалуйста!
Какой-то мужик, явно с похмелья. «Ну, вот, - думаю, - сейчас начнет просить на опохмелку. Скажу, что денег нет. Или дать пять рублей? Но что он купит на пять рублей? Черт с ним, дам десять».
-         Девушка, вы знаете, где тут третий трамвай? Можете объяснить?
-         Да, - начинаю я. – Вот…
-         Только…, - он меня останавливает и говорит почему-то страдальчески, доверительно прикасаясь к моей руке, - только, прошу вас, говорите честно! Не пиз…те!
-         …..?!
-         Ладно-ладно! – снисходительным жестом он предупреждает мое возмущение. – Я больше не буду, извините. Говорите, где тут третий трамвай?
-         Видите перпендикулярную улицу… - начинаю я холодно. Но он меня перебивает и морщится:
-         Ой! Не надо меня «на вы»! Я это терпеть не могу! Объясните просто! Ну, давайте, говорите!
Бывают же такие сложные мужики! И я, глядя на него с интересом, говорю, избегая личных, да и вообще каких бы то ни было форм глагола:
-         Значит, так! Прямо, через перекресток, затем до перпендикулярной улицы, по ней налево, на противоположной стороне – остановка. Все!
-         Спасибо! – говорит мужик и прижимает руку к сердцу. – Большое вам спасибо! А скажите, вы где ночуете? Вас почему не крадут?
Тут я не выдерживаю и смеюсь. Вот дурак какой остроумный попался!